Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца

СМЕРТЬ

Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца. И было б странно, будь это иначе. Этот народ, пожалуй, самый красивый из существующих. Средний рост мужчин около шести футов, у них крепкие мускулы, нет жира, они быстры в движениях и грациозны во время отдыха; женщины, хоть они тучнее и медленнее, тем не менее весьма миловидны. Если судить по внешности, это самый жизнеспособный народ, и все-таки смерть косит их обеими руками. Епископ Дардильон, прибыв в Таи-о-хаэ, счел, что обитателей там много тысяч; он недавно скончался, и в той же бухте Станислав Моанатини насчитал по Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца пальцам восемь оставшихся туземцев. Или взять долину Хапаа, известную читателям Германа Мелвилла под нелепо искаженным названием Хапар. Южным морям посвятили талант всего два писателя, оба они американцы: Мелвилл и Чарлз Уоррен Стоддард; и на крестинах первого и лучшего, должно быть, выказали пренебрежение какой-то влиятельной волшебнице. «Он будет видеть», «Он будет рассказывать», «Он будет пленять», – сказали добрые крестные матери. «Но не будет слышать», – воскликнула обиженная фея. Говорят, что в племени хапаа насчитывалось около четырехсот человек, когда началась оспа и на четверть уничтожила его. Полгода спустя одна женщина заболела туберкулезом легких, болезнь распространилась по долине, словно пожар, и меньше чем через год двое Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца людей, мужчина и женщина, остались одни и бежали. Такие же Адам и Ева когда-нибудь будут чахнуть среди новых немногочисленных народов Британии. Когда я услышал эту историю, меня поразило, что люди так быстро там умирают, но теперь я склонен думать, что такое возможно. Так, например, в начале того года, когда я отправился на острова, или в конце предыдущего первыми жертвами чахотки стали семнадцать человек, а к августу, когда мне поведали эту историю, в живых остался только один не ходивший в школу мальчик. Притом уменьшение населения идет с двух сторон, двери смерти широко распахнуты, а двери рождения почти закрыты Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца. Так за шесть месяцев к концу июля 1888 года в районе Хатихеу умерли двенадцать человек, а родился всего один ребенок. Ожидалась смерть еще семи или восьми человек, а месье Оссель, инспектор-жандарм, знал лишь об одном предполагаемом рождении. При таких уровнях смертности и рождаемости нет ничего удивительного, что население в этой части света сократилось за сорок лет с шести тысяч до меньше чем четырехсот человек; и это, опять же по словам месье Осселя, приблизительные цифры. Темп вымирания может даже ускориться.

Хороший способ оценить масштабы уменьшения населения – отправиться пешком из Анахо в Хатихеу, расположенную на берегу соседней бухты. Дорога красивая, но Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца очень крутая. Мы, казалось, едва миновали заброшенный дом, расположенный в Анахо выше всех, как уже глядели с головокружительной высоты на его крышу; «Каско» в бухте казалась совсем маленькой, и вскоре через лощину Тари виднелась тучкой на горизонте Уа-хуна. Перевалив через вершину, где дул холодный ветер, свистел в похожей на тростник траве и трепал похожие на траву листья пандануса, мы неожиданно вошли, словно через дверь, в соседнюю долину и бухту Хатихеу. Горы чашей охватывают ее с трех сторон. С четвертой этот превратившийся в руины крепостной вал спускается к морю нависающими разбросанными скалами, представляя собой единственный проход к голубой бухте. В Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца этой долине густо растут красивые полезные деревья – апельсиновые, хлебные, кокосовые пальмы, островной каштан, не приносящие пользы банан и сосна. Четыре никогда не пересыхающих ручья орошают долину, поэтому она всегда зеленеет; и вдоль русла одного, затем другого длинная дорога ведет вниз по склону в эту благословенную долину. Пение воды и привычный беспорядочный разброс валунов вызвали у нас сильное ощущение, что мы в родных краях, однако экзотическая листва, густые заросли пандануса, мощные стволы беньяна, бегающие в кустах черные свиньи и архитектура тропических домов рассеяли его прежде, чем мы успели им насладиться.



Дома на стороне обращенного к Хатихеу склона начинаются высоко Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца, от этого зрелище пустых паэпаэ становится еще более унылым. Когда туземное жилище покинуто, то, что находится выше фундамента: пандусовая кровля, стены из плетня, нетвердая тропическая древесина – быстро гниет и разносится ветром. Ничего не происходит только с камнями террасы; и никакие развалины, пирамида из камней, каменный столб или скелет не могут произвести более сурового впечатления древности. Мы прошли, должно быть, мимо шести-восьми этих уже нежилых платформ. На главной дороге острова, там, где она пересекает долину Таипи, мистер Осборн сказал мне, что таких платформ десятки; и хотя дороги были проложены много позже их постройки, может быть, уже после того Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца, как их покинули, они являются линиями, проведенными наобум через кусты. Лес по обе их стороны, должно быть, одинаково заполнен этими домами – памятниками целым семьям. Такие развалины являются строжайшим тапу[12], ни один туземец не должен к ним приближаться; они стали аванпостами царства могил. Должно быть, уцелевшим сотням, арьергарду умерших тысяч, должно казаться естественным и благочестивым обычаем не ступать ногой на эти очажные камни их предков. Собственно говоря, я думаю, что обычай этот основан на других, более зловещих представлениях. Однако дом, могилу, даже тело умершего маркизцы всегда высоко чтили. До недавнего времени труп иногда держали дома, каждый день обмазывали маслом и выставляли Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца на солнце, пока в ходе последовательных, отвратительных стадий он не высыхал и не превращался в своеобразную мумию. Приношения кладут на могилы до сих пор. В Трейторс-Бэй мистер Осборн видел, как человек купил зеркало, чтобы положить на могилу сына. И это желание не допускать осквернения могил, бездумно проявленное в прокладывании новых дорог, является одной из главных причин ненависти туземцев к французам.

Маркизец взирает с ужасом на близящееся исчезновение его народа. Мысль о смерти неразлучна с ним за едой и пробуждается вместе с ним поутру, он живет под невыносимой тенью смерти и до того свыкся с мыслью о ней, что встречает Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца ее приход с облегчением. Он даже не способен пережить оскорбление; разрывая мимолетную и беспорядочную любовную связь, он ищет утешения в могиле. Вешаться вошло в моду. Я слышал о троих висельниках на западной оконечности Хива-оа в первой половине 1888 года; но хотя это обычный способ самоубийства в других частях Южных морей, я не думаю, что он останется популярным на Маркизских островах. Для чувств маркизца гораздо более подходит отравление плодами эва, сулящее туземцу-самоубийце мучительную, небыструю смерть и оставляющее время для ритуалов последнего часа, которым он придает необычайно большое значение. При этом гроб может быть приготовлен, свиньи зарезаны, вопли Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца плакальщиц уже раздаются на весь дом, и лишь тогда, не раньше, маркизец осознает свое торжество, его жизнь полностью завершена, его одеяния (как у Цезаря) приведены в порядок для последнего акта. Не хвалите никого, пока он жив, говорили древние; маркизской пародией этого высказывания может быть «не завидуйте никому, пока не услышите плакальщиц». Гроб, хотя пользоваться ими стали недавно, странным образом притягивает их внимание. Для маркизца зрелых лет он все равно что часы для европейского школьника. Королева Ваекеху десять лет докучала старейшинам, наконец ей недавно пошли навстречу – дали гроб, и теперь душа ее спокойна. Мне рассказывали о смешном примере этой озабоченности Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца. Полинезийцы подвержены одной болезни скорее воли, чем тела. Я слышал, что на Таити у нее есть название эриматуа, но не смог найти этого слова в своем словаре. Один жандарм, месье Нуво, видя, как люди начинают поддаваться этому иллюзорному заболеванию, выгонял их из дома, вынуждал проделывать свои выходки на улице, и через два дня они исцелялись. Но вот еще более оригинальное лекарство: некий маркизец, умиравший от упадка духа – пожалуй, лучше сказать, слабости духа – при исполнении своего высшего желания, при одном только виде гроба воспрянул, выздоровел, отвел длань смерти и обрел способность еще годы заниматься своими делами – скажем, вырезать из дерева Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца тики (идолов) или заплетать в косички бороды стариков. Из всего этого можно понять, как легко полинезийцы встречают смерть, когда она естественная. Я слышал об одном жутком и колоритном случае. Во время оспы в Хапаа один старик заразился этой болезнью, о выздоровлении он даже не думал; ему вырыли у обочины дороги могилу, и он жил в ней почти две недели, ел, пил и курил, с прохожими говорил главным образом о своем конце, совершенно не огорчаясь собственной участью и не думая о друзьях, которых заразил.

Эта склонность к самоубийству и равнодушие к жизни присущи не только маркизцам. Присущи только им Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца всеобщая депрессия и смиренное отношение к обреченности своего народа. Развлечения заброшены, танцы захирели, песни забыты. Правда, кое-кто, а таких, пожалуй, слишком много, выслан, но многие остаются, и нужен какой-то дух, чтобы поддержать или возродить в них желание выжить. На последнем празднестве годовщины взятия Бастилии Станислао Моанатини плакал, глядя на вялые пляски танцоров. Когда люди пели для нас в Анахо, им пришлось извиняться за скудость репертуара. Здесь осталась молодежь, говорили они, а песни знают только старики. Всему музыкальному и поэтическому наследию маркизцев суждено исчезнуть с одним унылым поколением. Полное значение этого понятно лишь тому, кто знаком с другими Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца полинезийскими народами; кто знает, как самоанец создает новую песню по каждому пустяковому случаю, или кто слышал (к примеру, на Пенрине), как хор девочек в возрасте от восьми до двенадцати лет не умолкает часами, одна песня следует за другой без перерыва. Точно так же маркизец, никогда не бывший трудолюбивым, теперь окончательно опускает руки. Экспорт с этих островов падает даже несопоставимо с уровнем смертности островитян. «Коралл увеличивается, пальма растет, а человек умирает», – говорит маркизец и складывает руки на груди. Что, разумеется, естественно. Хоть это может показаться глупым, мы трудимся и обуздываем себя не ради собственных прихотей, но с робкой оглядкой на жизнь Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца и воспоминания наших наследников; а там, где наследников из своей семьи или своего народа нет, я сомневаюсь, чтобы новые ротшильды создавали богатства или Катон укреплял строгость правил и обычаев. Естественно, временный стимул иногда пробуждает маркизца от летаргии. На всем побережье Анахо хлопчатник растет, как бурьян; мужчина или женщина, собирая его, может заработать доллар в день, однако когда мы приплыли, склад торговца был совершенно пуст, а перед нашим отплытием он был почти полон. Пока «Каско» стояла в бухте, а на ее борту было на что посмотреть, всем местным жителям надлежало нанести туда визит; для этого каждой женщине требовалось новое платье, а каждому Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца мужчине – новые рубашка и брюки. На памяти мистера Реглера они еще ни разу не проявляли такой активности.

В подобном упадке духа есть элемент ужаса. Страх перед призраками и темнотой глубоко коренится в душе полинезийца и не в последнюю очередь маркизца. Бедняга Таипи, вождь Анахо, был вынужден отправиться в Хатихеу безлунной ночью. Он одолжил фонарь, долго сидел, собираясь с духом перед этим приключением, а когда наконец пустился в путь, крепко пожал всем на «Каско» руку, словно прощаясь навсегда. Привидения, именуемые Вехинехаэ, постоянно превращают обочины ночных дорог в ужас. Один туземец говорил мне, что они похожи на туман, и Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца путник, входя в них, рассеивается и исчезает; другой – что у них человечье обличье, а глаза, как у кошек; ни от того, ни от другого я не смог добиться ни малейшей ясности, что же делают эти призраки и почему их страшатся. По крайней мере, можно быть уверенным, что они – мертвецы; мертвые, по представлению островитян, находятся повсюду. «Когда туземец называет себя человеком, – пишет доктор Кодрингтон, – имеется в виду, что он не призрак; вовсе не то, что он человек, а не животное. По его представлению, разумные существа этого мира – живые люди, а призраки – умершие». Доктор Кодрингтон ведет речь о Меланезии; судя Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца по тому, что я узнал, его слова можно в полной мере отнести к полинезийцам. И мало того. Все полинезийские каннибалы питают к мертвым ужасную подозрительность; и маркизцы, наиболее «яркие» каннибалы, вряд ли освободятся от подобных верований. Осмелюсь высказать догадку, что Вехинехаэ представляют собой голодные души мертвых и продолжают дело своей жизни, прячась в засадах, они таятся повсюду невидимыми и стремятся пожирать живых. О другом предрассудке я узнал из ломаных английских слов Тари Коффина. Умершие, говорил он мне, приходят ночами и пляшут возле паэпаэ своей бывшей семьи; тут ее членов охватывает какое-то сильное чувство (благочестивая ли это скорбь или страх Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца, понять я не мог), и им приходится устраивать пиршество, непременно подаются рыба, свинина и попои. Пока что здесь все ясно. Но затем Тари перешел к случаю с новым домом Томы и согревающим дом пиршеством, которое в то время как раз готовилось. Отважимся ли мы свести эти случаи воедино и добавить сюда случай с покинутыми развалинами, предположив, что мертвые постоянно осаждали паэпаэ живых, держась на расстоянии, даже с самого новоселья, искупительными пиршествами и, едва огонь жизни угасал в очагах, устремлялись в дом и захватывали свои былые жилища?

Об этих маркизских предрассудках говорю на основании догадок. К призраку-каннибалу непременно вернусь где Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца-нибудь в другом месте. А пока достаточно сказать, что маркизцы по какой-то причине страшатся призраков и прячутся от них. Представьте себе, как это должно действовать на нервы обитателям тех островов, где мертвых гораздо больше, чем живых, где количество мертвецов множится, а живых – быстро уменьшается. Представьте себе, как оставшиеся теснятся возле последних тлеющих углей огня жизни, совсем как старые индейцы, брошенные по пути в снегу: дружелюбное племя ушло, последний огонь догорает, а из темноты наступают волки.

Глава пятая


documentacmuemb.html
documentacmulwj.html
documentacmutgr.html
documentacmvaqz.html
documentacmvibh.html
Документ Глава четвертая. Мысль о смерти, как я уже сказал, постоянно главная в сознании маркизца